ИСПОВЕДЬ

Не желаете ли, чтобы я покормила вас грудью, mon lieutenant?
М. Павич


- Не желаете, чтобы я покормила вас грудью? – она сидела верхом, глаза сверкали усмешкой, а белая большая грудь колыхалась как два облака.
Смущен. Из сочной ложбинки между грудей выкатилось солнце, и она отрылась мне как чистая мысль, что в ней было кроме веселья? Как можно желать облако, парившее над моими губами? Разве что выпить… и всё. Сказочная, молочная река с кисельными берегами. Малиновыми, клубничными…
- Але? Кто это?
- Это я, ягодка твоя…

Вспоминаю. Где ты моя сладкая ягода, кого кормишь своим белым как невинность молоком? Уже пришла новая весна, и её запах вытеснил твой, карамельный. Я сменил все, даже джинсы, зиппер которых помнил напряжение моей плоти и твои пальцы, безуспешно пытавшиеся это напряжение ослабить.

«Я хотела красиво, как артистка», - сказала она хохоча, - «а она….застряяяяла….».

И засмеялась опять, декламируя Чуковского, «бутерброоод-сумасброоод не ходи до ворот, а не то пропадешь, Муре в рот попадешь, Муре в рооот, Муре в рооот…», смешно округляя губы. А я смотрел, глупо улыбался, потому что больше всего в этот момент хотел стать её сумасбродным бутербродом из стишка.

Злюсь. Я злюсь на себя, что так ничего и не узнал о ней, жалкий самец, желавший её двадцать четыре часа в сутки. Что она любила? Что читала? Какие фильмы смотрела? Болван, я так ничего и не узнал! Да, что книги, что фильмы! Она сама была как фильм, когда садилась на мой рояль, ноги на клавиши, бламс-бламс, поднимала юбку и, прикрыв наполовину лицо, с дурашливой скромностью шептала: «О! Мой господин! Я дарю Вам самое дорогое что имею: свою орхидею! Триумфально! Под музыку». Кадр застрял в моей памяти как фотоснимок. Её глаза и распускающийся цветок в черном круге шуршащей юбки. А из него, из цветка уже сочился прозрачный нектар. И я сходил с ума, как шмель, мелькая и кружась в её ногах, вдыхая аромат кислого сока недозрелых яблок.

- Мой шмелик с грозным жалом! – стонала она, обхватывая мою голову руками, притягивая к своему лицу, и её горячие губы обжигали как красный перец.

Потом в нетерпении я вонзался в неё, текущую от нежности и делал так, чтобы нам было по-толстому хорошо…
Боже мой, какое же это было счастье чувствовать восторженную забаву и её слабость под собой! Её, сидящую на корточках, её шёлковые волосы под своими руками, и старание, и смешное причмокивание:
- Ой, я нечаянно выпила тебя! Я проглотила часть тебя! Теперь ты во мне, со мной, везде, в коже, в волосах, в слезах. И что, когда я заплачу, ты высохнешь на моих щеках? Тогда я не буду плакать!

Я слышал все как в тумане. Слабость расползалась по телу, и хотелось лечь, уйти, убежать. Я садился на корточки и прятал голову в колени. Слабак. А она была сильная. Она удобно располагалась на подоконнике и смотрела, улыбаясь в окно. Что видела она там, в окне?

Вспоминаю. Что видела она там в окне? Свои мезозойские кущи? Не смейтесь! Знаете, как она себя называла? Мантиссой! Вычитала где-то про греческую богиню по имени Мантисса. Ей хотелось божественных поклонений, но она и вправду была прекрасна как богиня. Ей нравилось обнаженной встать во весь рост надо мной, вялым и обессилевшим от любви, поставить ногу на грудь и вострубить:
- Где ты был, Адам?
Адамом она естественно называла меня. Зачем я именно такой понадобился ей, неотесанный грубый камень, пасущийся в мезозойском лесу с дубинкой наперевес?
- Ты помнишь? Помнишь, как приоткрыл заросли ядовитого тростника, не умея не то что поздороваться, а просто сказать привет? Подсматривал, как Мантисса купалась…

Это она так затягивала меня в мир своих странных фантазий:
- Жара несносная! До начала юрского периода еще целых два миллиона триста сорок восемь тысяч лет! И я отправилась купаться, а ты за мной крался, помнишь, загорелый и мускулистый, хэве-хэве, я вас умоляю….Это Еве нужно было кормить тебя яблоками, а за мной ты носился сам. Ох, и пришлось же мне тогда попотеть…отбиться? … от такого громилы?! Нееет…ни единого шанса! И не надо укорять моей божественной природой! Фырр..

Злюсь. Я же любил эту девочку как никого раньше, а она, превратив меня в Адама, за это же и наказала.
- Что за нелепое слово СЕКС? Я про секс ничего не знаю! – закричала она и хлопнула дверью, буквально по моим первобытным ушам хлопнула. Гудки в телефонной трубке не прерываются её божественной рукой. Молчит, молчит…ну ответь же!!
Мезозой…
Эх, пройдет еще десять миллионов двести тридцать тысяч лет и человек научится снимать трубку мобильного телефона.

Прощаюсь. Когда девушка не желает больше мужчину она говорит: ты очень хороший человек, правда. Все девушки так говорят, но она выбрала путь укоров и ехидных упреков:
- А можно задать вопрос? Кто все эти девушки в твоем телефоне?
Ах, так! Да если бы она знала, что для меня никого тогда не существовало во всем мире!!
И я гневно парировал:
- Вопрос? Тогда ответь и ты, сколько богов в друзьях у Мантисски? Помнится, Геракл отрубил ей башку и прицепил на парадную палубу корабля. Правильно, кстати, сделал.

Точку в конце моих слов поставила её смачная пощечина. В ответ я накинулся, стал нагло срывать с неё одежду, по-мужски исправляя податливые чувства девочки пытающейся мне возразить.
Я наказывал свою вкусную жертву, с наслаждением получая то, что давно хотел. А она, билась как птица в моих руках, сопротивлялась и царапалась, но потом вдруг как-то бессильно обмякла, и я почувствовал соленый вкус её слёз. Её белые облака почернели от гнева, и в сочную ложбинку закатилось солнце.

- Ты вытек, и меня-тебя больше нет. Примат.
…………………………………………………………………………………………………….

Как мне вернуть тебя, Мантисса? Я признаю, попался, попался в твою ловушку с приманкой « где ты был, Адам», ну протяни же мне руку и помоги выбраться! Ведь, в конце концов, каждый имеет право на ошибку! Я все осознал, я умею, только пусти меня вновь в свою жизнь снова, моя Мантисса…