Асиенда сеньора Мендозы > --- > Я, и все не мои женщины (Неформат)

Я, и все не мои женщины (Неформат)


11 сентября 2017. Разместил: nemetss
— Чем вы занимаетесь?

— Еблей и пьянством.


Ч. Буковски, «Класс».


— Я не буду тебе этого рассказывать, потому что ты об этом напишешь, — говорит брат и отхлебывает из огромной стеклянной чашки.

Чертов лицемер, не прочитавший из моей писанины и пару рассказов. Мне вообще повезло с родней и друзьями — никто из них меня не читает. Наверное, поэтому я их так трепетно ненавижу. Но брат обладает редким чутьем, некоторые вещи ему доступны не благодаря интеллекту, но от природы — он с ними родился. Вот и сейчас где-то на уровне подсознания он понимает, что литература для меня — божество, а сам я — язычник, готовый перерезать ему глотку, чтобы оросить его кровью и грехами жертвенный алтарь.

Чашка рассчитана на пол литра жидкости, и предназначена, разумеется, для чая, но коньяк того же цвета, так что клиенты брата вряд ли заподозрят неладное. Только если не приблизятся к нему вплотную. Я говорю:

— Обязательно, Стас. Но обещаю изменить имена.

— Ты — маньяк, — заключает брат и передает мне чашку. Следом заботливо протягивает закуску. На огромной лапище съежился (неужели чувствует свою участь?) соленый орешек арахиса. Жуткое зрелище. Я отглатываю алкоголя и поспешно запихиваю в рот орешек. Чтобы не мучился.

Я знаю, что брат все равно все мне расскажет, потому что невозможно мужчине не поделиться своими победами, даже если эти победы — идиотские. Я возвращаю Стасу посуду, говорю:

— Рад, что ты перешел на коньяк. Теперь мы будем чаще встречаться. Твою водку я терпеть не мог. Особенно с твоими лошадиными дозами.

— Ну-у-у-у-у… Я сейчас могу себе это позволить, — брат улыбается. Вообще-то, он всегда мог себе это позволить. — Сам-то, тоже мне герой! Когда ты сюда приехал, то водочкой не брезговал!

— В студенчестве мы жрали самое дешевое пиво, не гнушались и вонючего портвейна. Водка была нам не по карману, потому бодяжили польский спирт. Так что прикажешь вернуться к напиткам молодости?

— Впервые я трахнулся в пятнадцать лет, — начинает колоться брат, с улыбкой и мечтательным взором оглядываясь в свое прошлое. — Вернее, мне еще даже пятнадцати не было.

Но это — не интересная история. К тому же я слышал ее неоднократно.

— А ты сколько свою девственность вынашивал? — спрашивает Стас, ехидно улыбаясь. Я же говорю, невозможно мужчине не хвастаться своими победами, даже если они — идиотские.

— Двадцать один год. Я вырос в приличной семье, ходил в школу, уважал родителей и каждое воскресенье посещал церковь. А еще не воровал и не отнимал у пятиклассников мелочь. Верил в коммунизм и онанизм. Правда, иногда их путал. Можешь такое себе представить?

Представить это брату не по силам, поэтому он ржет. Покупатели с опаской на него оглядываются, я толкаю его в бок, он отвечает:

— Насчет онанизма — верю. Остальное не укладывается в голове. К тому же, у нас не было тогда церкви. Ее построили десять лет назад.

— Тише. Перепугаешь своих покупателей.

Брат надевает маску сосредоточенности и внимания, и очень серьезно говорит:

— Да пофиг. Я сегодня уже выручку сделал. И вообще пора закрываться.

На часах 14:42. Я говорю:

— То, что ты трахнулся в пятнадцать, само по себе — скучная история. Мне нужны подробности. Детали. Нюансы. То, что сделает историю яркой. Колись.

Магазин брата — лабиринт стеклянных витрин. Витрины заполнены дорогучими баночками, тюбиками, и прочей фигней от Well'ы, поэтому клиенты брата в основном женщины. Сегодня он дал своим продавщицам выходной и торгует сам. А я ему, так сказать, помогаю.

— Подробности… — задумчиво говорит брат. — Да хрен знает, давно это было.

— Не надо ля-ля. Первый секс — это яркое переживание, такое запоминается отчетливо. У тебя просто фантазии нет. Подозреваю, что в постели ты скушен, как токарный станок.

— Что-то пока никто не жаловался, — Стас недовольно сопит.

— Так никто и не хвалил! — я нагло улыбаюсь.

— Тебе то откуда знать? — возмущается брат.

— Спрашивал. Я ж всех твоих женщин знаю достаточно хорошо. Я вообще всех про секс спрашиваю, даже малознакомых мне людей. Знаешь, что самое поразительное? Очень многие рассказывают. Возмущаются, краснеют, впадают в истерику, посылают, но рассказывают. Не перестаю этому удивляться.

— Ты когда-нибудь отгребешь по харе со своими расспросами.

— Я думаю, им нужно кому-то все это рассказать, поэтому и рассказывают. Не обязательно про секс, вообще про все плохое, что с людьми происходит. Ведь история, которую проговариваешь вслух, трансформируется в некую отдельную сущность, уже как бы не зависящую от говорящего. Человек смотрит на свою историю со стороны и понимает, что она уже от него отделена. Это сублимация.

— Фигасе. Наливай лучше. Философ гребанный.

Я послушно исполняю братов наказ, возвращаю бутылку на пол, поднимаю глаза и сквозь призму витрин вижу у входа девушку. Стекло множит изображение, но я не могу ее не узнать, хотя мы не виделись уже девять лет. Она поворачивается ко мне лицом, на секунду наши взгляды встречаются, я вижу в ее глазах растерянность и… что-то еще, что-то, похожее на грусть. Хотя, скорее всего, мне это померещилось… Она дергает головой, — я прекрасно помню этот жест, он означает, что только что она выкинула из своей жизни случайный кард случайного меня, и спустя минуту благополучно забудет о нем. Она всегда выкидывала из своей памяти то, что ей мешало… Резко отворачивается и покидает магазин. У нее стремительная походка, и при каждом шаге по густым волосам цвета кленового дерева пробегает искрящаяся волна. Ее волосы не изменились, ее походка осталась прежней.

Юля… Январский день-коротышка, ночь начинается в шесть вечера. -34, темень и вьюга, и я, закупоренный в пуховик, как в скафандр, четыре с половиной километра иду к ней домой. Автобусы туда не ходили, на такси не было денег, потому что последнюю наличность пришлось отдать за бутылку вина. Я работал в коммунальной конторе и получал гроши, но выбора у меня особого не было, тогда еще я не имел российского гражданства. Она жила с родителями, и назад они меня не пустили (я умел произвести на родителей хорошее впечатление). Пожалели, решили оставить. В ту ночь я спал с ней, у нее же дома. Мы слышали, как за стенкой ее родители занимались любовью и, стараясь не производить шума, делали то же самое. Но старая кровать все равно предательски скрипела… Пол года спустя я, плавающий в мутных водах горечи и тоски, непонимающий, что и почему происходит, забрел к кому-то в гости, к кому-то, у кого был телевизор. Этот чертов телевизор вещал местную телеволну, а она демнстрировала свадьбу. Невеста была очень красива, пышное белоснежное платье, черные брови (хохлушка же), густые ресницы, ранимые нежно-розовые губки… Странно, я совсем не запомнил жениха, я смотрел только на нее — на Юлю, на мою и уже не мою Юльку. Уже навсегда «не мою» Юльку. Она улыбалась, улыбалась немного смущенно, не совсем искренне, но все равно улыбалась, и я не понимал, как она может улыбаться. Сам факт того, что она выходила замуж как-то не сильно меня трогал, но эта улыбка вскрывала мне грудную клетку, так что я сердцем чувствовал обжигающую кислоту воздуха. Я чувствовал каждую молекулу кислорода, которая окислялась в моей крови, превращая ее в яд. Я задыхался, и знаете, что я испытывал? Страх. Будто навалилось на меня огромное мохнатое чудовище, а я лежал под ним, распластанный, раздавленный, и не мог пошевелить даже мизинцем…

— Але! Ты чо там, уснул? — брат пинает меня ногой, наверное, я и в самом деле уснул, и только что увидел дурной сон.

— Ты видел ее? — спрашиваю я.

— Кого?

— Девушку в голубых джинсах.

— Нет. А что?

— Это была Юля.

Стас долго пристально на меня смотрит, затем говорит:

— Выпей.

— Да нет, я в порядке.

— Все равно выпей.

Я подчиняюсь (а куда мне деваться?), потом отдаю ему чашку.

— Я так и не понял, почему у вас не сложилось, — говорит Стас. — Вы были хорошей парой.

Я думаю, что фраза «вы были хорошей парой» звучит банально, как-то даже затаскано. Говорю:

— И сам не знаю, что случилось. Все изменилось в один прекрасный момент. Почему — неизвестно. В сущности, я никогда не понимал женщин. Каждый раз, когда я думал, что делаю правильно, всегда оказывалось что это не так.

— Ты — идиот, — заключает брат. — Пол жизни учился, а так ни хрена и не понял. Жизнь держится на двух вещах. Первая — это секс, то есть инстинкты. Вторая — бабло, единственная внешняя мотивация, на которую ведутся бабы.

Я удивляюсь слову «мотивация» в устах брата, наверное, он все-таки не безнадежен, и отдаю дань его здравомыслию. Говорю:

— Ужаснее всего то, что время действительно лечит. Когда ты влюблен, ты уверен, что это навсегда. Но затем что-то несостыковывается, все распадается, проходит год-два, и любовь улетучивается, остаются всего лишь туманные воспоминания. А потом, наступая на одни и те же грабли раз за разом, ты становишься все более циничным, все больше бесчувственным, пока, в конце концов, не понимаешь, что даже воспоминания тебя уже не трогают. Где-то у Борхеса было: «Мы мертвы, если нас не трогает ни слово, ни желание, ни память».

— Кто это — Борхес? — невинно спрашивает брат.

И мне вдруг становится весело. Правда, как-то нервно весело.

— Кубинский революционер! — отвечаю я, и, не выдерживая, захожусь истерическим смехом.

— Как Фидель Кастро, что ли? – на полном серьезе задает вопрос Стас.

— Точно! Торгаш ты необразованный! — сквозь смех говорю я и тут же обрываю хохот, потому что у прилавка стоит девушка и внимательно на меня смотрит.

— Привет, Женя, — говорит она.

Чертовы каникулы… Ну да, съехались все к родителям на праздники. А какое еще женщинам развлечение, как не шопинг. Вот и прут все к брату за косметикой да всякой краской для волос, выбор то у нас тут невелик… Я думаю: «Что бы сказать?», отхлебываю в размышлении конька, наконец, рождаю фонетическую структуру:

— Сто лет тебя не видел. Как ты, Галина?

— Развелась. А ты как?

Брат прочищает горло, затем сообщает (слишком театрально, сволочь):

— Так. Жека, присмотри тут, я скоро вернусь, — и целеустремленно покидает свой магазин. Ни на кого нельзя положиться, тем более, на родственников. Я говорю:

— И я тоже. Давно уже, — и думаю: что я несу?! — Ну, как оно, вообще?.. Хочешь коньяку?

— У меня коляска внизу.

Коляска с ребенком, очевидно. Надо же было так выразиться — коляска! Что, ребенок все еще ассоциируется с мужем? Почему сына не назвать сыном, или дочь дочерью!.. Так, тихо… На что я вообще злюсь?..

Галя… Мне никогда не нравилось это имя, я называл ее только Галина. Да и Галина тоже не особенно. Что-то от глины, что-то от мягкого, податливого и бесхарактерного. И даже глупого, чего уж там.

Теплая сентябрьская ночь, дискотека, я, настолько пьяный, насколько и красноречивый, ее удивленные глазки и приоткрытый в восхищении ротик. Слова сами собой выливались из меня, и только дура могла на них повестись. Но Галина ей и оказалась. В ту ночь мы не трахались. У нее были месячные, а я был так пьян, что от такси она меня тащила на себе, так что даже о ее месячных я узнал только на следующий день. Утром она сделала мне массаж, она сделала мне кофе, она сделала мне минет. Она и дальше делала все, чтобы быть хорошей девочкой, и я ценил это. Но оставалась одна проблема — я ее не любил. Мы встречались пол года, и я теперь могу сказать вполне определенно — ни до нее ни после у меня не было более чуткой, страстной и преданной любовницы. Галина не просто любила меня, она меня боготворила (не об этом ли мечтает каждый мужчина?). Но я не набоковский персонаж, чтобы связать навеки свою жизнь с дурой. Как-то у нее дома я обратил внимание на жидкую полку книг, их там было штук двадцать, причем большую часть составляла серия романов Ремарка. Я заметил тогда: «Отличный автор, прочитал пятнадцать его романов». Ну да, я любил и люблю Ремарка, и мои слова были просто замечанием, уж никак никак я не пытался вложить в них какой-то смысл. В конце концов, я и помимо Ремарка много чего прочел на тот момент. Но их реакция меня удивила. Сестра Галины зашлась в дыхании, типа, нифига себе — столько книжек осилить, сама же Галина стояла рядом и просто светилась гордостью, типа учитесь — вот какого парня я себе отхватила!.. В тот момент я понял, что моя история с Галиной закончилась. Увы, но мужчинам от женщины нужен не только секс. Я говорю:

— Ты не беспокоишься, что оставила ребенка без присмотра?

Она пристально смотрит на меня еще пару секунд, потом резко разворачивается и уходит. Ей на встречу уже идет брат. Он на ходу бросает Галине «пока», и, зайдя за стойку, с грохотом валится в кресло.

— Что? — говорит он, щурясь на белый свет сытым котом (я вам не говорил что мой брат — сволочь?). — Прошлое все никак не оставит тебя в покое, а?

— Заткнись!

— Ладно, расслабься. Я тут релаксанта принес, — Стас демонстрирует мне бутылку коньку. Не зря сходил, чего уж там. Но только пить я уже не хочу. Не столько из не желания пить, сколько из какой-то внутренней злости, которая непонятно откуда взялась, и тем более непонятно, куда выплеснется. Я говорю:

— Я пошел.

— Э-э! — возмущается брат. — Кончай, ладно?! Сейчас еще часик и ко мне пойдем, там жена ужин готовит.

— Нет! — заявляю я. — Я домой. За этот гребанный час я еще штук пять своих любовниц бывших повстречаю. Хватит уже, наелся. По самые уши, блин…

Я уже почти на выходе, когда меня догоняет братов вопрос:

— Ну а в чем смысл то?

Я замираю, оглядываюсь, осторожно спрашиваю:

— Не понял. Мы что, допились уже до обсуждения смыла жизни? Тебе то оно зачем? У тебя семья есть.

— У меня то есть. А вот у тебя ни семьи, ни смысла.

И теперь я отворачиваюсь и ухожу окончательно. Домой, просто домой. Туда, где меня никто не ждет, и не будет задавать идиотских вопросов. И я благополучно добираюсь до своей квартиры, сажусь перед монитором и бесцельно брожу по интернету… пока вдруг не слышу стук в дверь. Я никого не жду, и поэтому некоторое время нахожусь в замешательстве — кто это может быть? Но, в конце концов, любопытство берет верх, — я иду открывать дверь. На пороге стоит моя названная дочь. Моя бывшая названная дочь, которую я не видел уже четыре года. Она вытянулась, она изменилась, еще чуть-чуть и она станет девушкой. Она смотрит на меня огромными карими глазами — глазами своей матери, глазами, которые мне не забыть никогда. Она горит:

— Здравствуйте, — она обращается ко мне на «вы». А когда-то она говорила мне «папка».

А я… я не знаю, что ей сказать. Я не знаю, как себя вести. Мне хочется обнять ее, хотя я понимаю, что это нелепо. Я зову ее в гости назавтра, потому что… потому что сегодня я смотрю на нее, и чувствую, что меня давит огромное мохнатое чудовище, так что ни слова сказать, ни даже воздуха глотнуть. Я зову ее назавтра, хотя понимаю, что никакого завтра не существует. Потому что не существует даже сегодня. И она уходит, нескладная в своих желаниях, в своих чувствах, в своем порыве навестить меня, но свободная в будущем. Но у нее, у этой милой девочки, впереди целая жизнь. В отличие от меня.


А мне… мне ничего не остается, как открыть Word и все это записать. И не спрашивайте меня, зачем я это делаю, иначе я вскрою вам глотку и орошу вашей кровью и грехами жертвенный алтарь. А что мне остается? Меня же никто не спрашивает о плохом.